Командировка в шести частях с прологом и эпилогом

 

Пролог
НИИ культуры в Москве и НИИ музейного дела в восточном Берлине совместно составляли словарь музейных терминов и вообще поддерживали научные связи и посылали своих сотрудников друг к другу в командировки. Вот и меня послали. В качестве полезного приложения к зав. отделом музееведения Юрию Петровичу Пищулину. В поезде Юрий Петрович сразу на меня обиделся. Он рассчитывал, что я захвачу с собой жареную курицу, полдюжины вареных яиц, хлебушек, помидорчики, пару огурчиков, соль в пакетике, салфеточки, ножичек и проч. а мне это и в голову не пришло. Ведь не на курорт едем, а в деловую командировку по обмену опытом научной работы. К тому же в поезде имеется вагон-ресторан. Пришлось Юрию Петровичу раскошеливаться в ресторане. Но тамошнее меню оказалось не слишком удачным, последствия не заставили себя ждать, и Юрий Петрович обиделся еще больше.

Часть первая
В Берлине нас ожидало серьезное испытание: немцы нас не встретили, а денег у нас не было. Вообще. Совсем. Подразумевалось, что деньгами нас снабдят немецкие товарищи. А они куда-то запропастились. Мы стоим на перроне, ждем. Ждем час, два, три, четыре. Над Берлином спустилась ночь, Восточный вокзал обезлюдел, хочется есть, пить, спать, терпение наше лопается. Юрий Петрович предлагает обратиться в советское посольство. Мы подхватываем чемоданы, подходим к посольству, оно за высокой оградой, у будки часовой, кругом тишина. Они там, в посольстве, наверное, едят, пьют, спят. Мы чувствуем себя как-то неуверенно и неловко и возвращаемся на вокзал.
-- Всё, -- заявляю я Юрию Петровичу. – Я звоню Ирине. Она здесь живет, на вилле в Панкове. Ирина нас приютит. Хотя бы на ночь.
-- Нет, -- возражает Юрий Петрович, -- Неудобно. И денег у вас нет. Как вы будете звонить?
-- Так и буду, -- говорю. – С почты.
Я иду на вокзальную почту, где одинокая дежурная в окошке встречает меня недоверчивым взглядом. Я ей объясняю, в чем моя проблема, прошу разрешения воспользоваться телефоном. Она пытается протянуть мне в окошко телефонную трубку, но шнур короткий, а телефонный аппарат как-то фиксирован и не сдвигается. Пустить в служебное помещение постороннего человека дежурная не имеет права. Я прошу у нее монетку, чтобы позвонить с автомата. Дежурная приходит в ужас. Наверное, я что-то не то брякнула. Все-таки я в Германии впервые и еще никогда в естественной обстановке с немцами не общалась. Разве что с Капром и музееведами. Так ведь то было в Москве. Тут на почту является какой-то работяга в синей куртке, экспедитор, кажется. Я бросаюсь к нему. Работяга удивляется, но не пугается.
-- Что ей нужно? – спрашивает он дежурную.
-- Денег! – вопит бедная женщина, очевидно, принявшая меня за бандитку.
-- Сколько? – интересуется дядька.
-- Пятнадцать пфеннигов! – ору я истошным голосом.
-- Ну, это не проблема, -- добродушно замечает мужик и лезет в карман. Он дарит мне монету и даже набирает номер. И я, наконец-то, устанавливаю связь. Ирина велит нам брать такси и ехать в Панков. Я приношу радостную весть шефу, а тот еще некоторое время ломается, неудобно ему, видите ли. А торчать всю ночь на пустом вокзале удобно?
Мы благополучно пересекли совершенно пустой темный город, подъехали к дому, на крылечке зажегся свет, Ирина сбежала с крылечка, выдала таксисту пятьдесят марок и сформулировала условие:
-- Купишь на пятьдесят марок колбасы и отвезешь в Москву моей маме.
Что ж, условие было вполне приемлемым, и я его выполнила в первый же день по возвращении в Москву.
Мы переночевали в уютном доме известного писателя (мужа Ирины), а утром позвонили в НИИ музееведения. Немцы извинились за накладку, узнали адрес, услышав известную фамилию, немного занервничали, но очень быстро приехали, забрали нас и повезли в институт. Мы снова ехали по восточному Берлину, и, хотя было девять утра и светило солнце, город был пуст. Почти так же, как ночью.
-- А где люди? – спрашиваю я у шофера.
Вопрос его озадачил
-- Как это – где? – удивился он. – На работе.
Немцы строили социализм надолго и всерьез, выходили на работу дружно и одновременно. Те, что орудовали молотом и серпом, -- в шесть утра. Те, что с циркулем, – в восемь. Первые кончали работу в три, вторые – в пять. Потом все отоваривались в одинаковых магазинах, ужинали, смотрели телевизор и ложились спать. Все носили брюки и синие куртки. Конечно, и в ГДР имелись исключения. Высокопоставленные функционеры снабжались в распределителях и даже иногда проникали на Запад (муж Ирины, например). На улицах их не было видно, потому что они пользовались служебным или личным транспортом, а тротуарами практически не пользовались. Это в Западном Берлине всю ночь горели огни реклам, и шла бурная, разгульная, недоступно-прекрасная, порочная и угрожающая буржуазная жизнь. Впрочем, знаменитая стена загораживала западноберлинский пейзаж. Я хотела взглянуть на него с четвертого этажа отеля «Адлон», где на черной лестнице имелось такое маленькое-маленькое слуховое окошко, из которого было видно, но Юрий Петрович, опасаясь международных трений, категорически мне это запретил.

Часть вторая
Вторую ночь мы провели в очень и очень приличных апартаментах «Адлона». Юрий Петрович даже обратил мое внимание на двуспальную кровать располагающих размеров. Но я не оценила гостеприимного жеста и погасила порыв равнодушным замечанием:
-- У меня в номере точно такая же.
Не думаю, что я так уж сильно его огорчила. Но утром, когда мы встретились за завтраком, он был не в духе.
-- Заказывайте завтрак! – потребовал он.
-- Здесь шведский стол, -- объясняю я. – Нужно взять поднос и перейти на самообслуживание.
-- А как расплачиваться?
-- Официант к нам подойдет.
-- А как он узнает, что мы съели?
-- Мы ему скажем.
-- И он поверит?
-- Поверит.
-- Не может быть. Уточните. Хотя бы вон у тех девушек за соседним столом.
Я подчинилась.
-- Прошу прощения, девушки. Как здесь расплачиваются?
-- Официант к вам подойдет.
-- А как он узнает, что мы съели?
-- Вы ему скажете.
-- И он поверит?
-- Поверит.
Мы самообслужились, позавтракали, подходит официант, красавец гренадерского роста и соответственно высокомерный. Там они все такие.
-- Что вы брали?
-- Кофе, булочки, рыбу.
-- У нас не подают рыбу на завтрак.
Это был удар под самый дых. Юрий Петрович чуть не умер от инфаркта. Перед его внутренним взором вновь замаячили крупные международные трения.
-- А что же мы ели? – спрашиваю я гренадера.
-- Не знаю, -- холодно, но вполне логично ответствует красавец-мужчина.
-- Ну, такие ломтики? Тоненькие? Прозрачные? Соленые?
-- Ах, ветчина, -- врубается, наконец, гренадер. Берет наши марки и удаляется.
(Кажется, мы забыли дать ему на чай. Мне до сих пор неудобно).
Юрий Петрович переводит дух. Хеппи-энд.

Часть третья
Ознакомившись с положением дел в берлинском НИИ, мы двинули в Веймар. Там только что покрасили и подновили музей Гете, дом Гете, эспланаду (центральную улицу с мемориальной квартирой Шиллера), а также великолепный зеленый парк с домом Листа, искусственными руинами и купами старых деревьев. Красота, покой, гармония. Словом, классика. Обновили и знаменитый отель «Элефант», описанный в романе Томаса Манна «Лотта в Веймаре». Я и мечтать не смела, что когда-нибудь переступлю его порог. Но переступила. Поскольку зам. директора музея Гете пригласил нас туда на обед. Мы усаживаемся за стол, накрытый крахмальной скатертью, официант приносит меню, зам. директора предлагает заказать черепаховый суп, но Юрий Петрович колеблется.
-- Спроси его, кто платит?
-- Не буду, -- упираюсь я. – Это неприлично.
-- Тогда переведи ему, что мы первого блюда не берем.
Но официант уже доставил супницу с тремя порциями, так что заму достались все три. Ну, может, две. А мы сидим, ждем второго. На второе тартар. Или татар? Приносят татар, а это сырой телячий фарш с сырым же яйцом. Ни я, ни Юрий Петрович к нему не притронулись. Выпили только какой-то компот или кисель на третье и покинули роскошный ресторан, не солоно хлебавши. А платил за все этот самый зам. Из казенных денег. Он, конечно, был жуткий русофоб, нарочно все так подстроил, чтобы мы остались голодными. И Юрий Петрович тоже хорош. Мог бы рискнуть и согласиться на черепаховый суп.
Едем дальше. В Лейпциг.

Часть четвертая
В Лейпциге, как известно, самый большой в Европе железнодорожный вокзал. Там проходит промышленная ярмарка (Messe), имеется опера, университет, огромное книгохранилище (Deutsche Bücherei), церковь св. Фомы (где Бах) и, разумеется, городской музей в большом здании комплексного назначения. Мы идем по коридору, а навстречу Альберт Капр, чья Высшая полиграфическая школа тоже располагается в этом здании. Капр бросается нам навстречу, обнимает меня, крепко целует и сходу приглашает всех (меня, Юрия Петровича и сопровождавших нас двух или трех музееведов) в «Зеленый подвал». Это сокровищница Саксонских курфюрстов, а при ней ресторан. И мы отправляемся обедать туда, где Мефистофель поил студентов разнообразным даровым вином. На стенах фрески с изображением этого незабвенного эпизода, но, чтобы их рассмотреть, мне нужно надеть очки.
Очки у меня имеются, но зам директора Музея Гете в Веймаре при виде их презрительно процедил: «Krankenkassenbrille!» Подтекст этого замечания был такой: «Вы носите бесплатные очки для бедных, чем компрометируете нашу профессию и всю благородную гильдию музеологов. Мой священный долг – указать вам на ваше недостойное поведение». Этот чертов русофоб поселил во мне унизительный комплекс неполноценности. Не стану же я ему объяснять:
1) что очки вовсе не бесплатные;
2) что куплены они в московской аптеке, то бишь, оптике, где никаких других моделей нет и быть не может;
3) что без очков я ни черта не вижу и использую их по назначению, а не как модный аксессуар;
4) что я уже заказала в Берлине пару модных очков, но они будут готовы только через две недели.
Так что стою я в «Зеленом подвале», смотрю на фрески, но не решаюсь надеть позорные очки, а потому ничего не вижу. И тогда я излагаю свои сомнения Капру, а он хохочет:
-- Na, Ella! Das ist aber die sozialistische Krankenkasse!

Часть пятая
После Лейпцига мы еще посетили Росток и его музейные окрестности, а, вернувшись в Берлин, наведались в Потсдам. Там шел ремонт. Во дворе валялась куча амурчиков-путти, изваянных из местного песчаника и потому почерневших от времени. ГДР в то время отапливалась бурым углем, дым от него благоухал соответственным образом и загрязнял воздух и окружающую среду. Однако все залы и придворный театр были уже в полном порядке. Посетителей пока не пускали, но нам вручили ключ от всех залов, и мы с Юрием Петровичем получили уникальный шанс обойти без помех и осмотреть королевский дворец. Особенно мне понравился тронный зал. Розовый паркет излучал такой блеск, что я не удержалась и даже сплясала на нем что-то вроде гопака или барыни. А что мне не понравилось, так это зал Вольтера. Серые какие-то стены, унылые, несмотря на рельефчики в стиле рококо. Сразу видно, что Фридрих Великий был великий скупердяй.
А насчет дворцового театра, оперного, камерного и уютного, музейщики нам сообщили, что спектаклей в нем не устраивают.
-- Почему? – спрашиваем.
-- Потому что не окупится.
-- А если поднять цены? Или продавать билеты туристам за валюту?
-- Никак нельзя. Недемократично.
В то время у нас, в Москве, билеты в Большой уже стоили столько, что его посещали, в основном, только интуристы.
Что ж, немцы всегда отличались последовательностью своей внутренней политики. Но я бы не сказала, что в данном случае мы им позавидовали.

Часть шестая
В Берлине нас опекал директор НИИ музееведения товарищ Киау, он был прямой противоположностью зама из Веймара. Надежный, деловой, умный, настоящий. Он щедро поделился опытом и предложил сотрудничество. Они рассылали свой бюллетень в двадцать пять заграничных центров, получали взамен двадцать пять различных бюллетеней, реферировали их и составляли из рефератов новый бюллетень. Его они рассылали и т.д. Киау предложил присылать его в наш институт. Каковое предложение Юрий Петрович, разумеется, одобрил и великодушно принял. Так что мы, ничего не издавая и не реферируя, получали возможность переводить их бюллетень с немецкого на русский и рассылать заинтересованным инстанциям и лицам. В министерство культуры, например, где его никто никогда не прочтет, и музейщикам на местах, которым он будет весьма интересен.
Но это уже другой разговор.
Таким образом, наша командировка увенчалась успехом и подошла к концу. Киау пригласил нас на прощальный ужин, привез в шикарный ресторан рядом с Оперой, заказывает аперитив и предлагает нам ознакомиться с меню. Себе он выбирает какой-то Hackepeter. Мы с Юрием Петровичем пребываем в такой эйфории, что, не задумываясь, решаем: -- Нам то же самое.
И нам приносят сырой фарш со столь ж сырым яйцом.

Эпилог
Обратно мы ехали в СВ, то есть в купе на двоих. Я занимала нижнюю полку, а Юрий Петрович – верхнюю. Его небрежно свисавшая с полки сильная мужская рука прозрачно намекала на приглашение возвыситься над условностями. Не опускаясь до пошлых объяснений, он великодушно разрешал мне залезть наверх. Я знала его как крупного специалиста по истории русской литературы и поклонника самого бесстрашного писателя XIX века, сатирика Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина. И потому всю дорогу хихикала, едва удерживаясь, чтобы не расхохотаться вслух. По возвращении он подарил мне оттиск своей статьи со смелой надписью: «Без слов».