Современный театр располагает музыкой, пластикой, световыми и постановочными эффектами, актерами. режиссерами и даже публикой. Он много чего может показать. И смотреть на это людям моего поколения бывает почти всегда тяжело и неловко. Театр больше не храм искусства, ушел катарсис, ушло поэтическое слово. А каждая классическая драма, как писал Хакс, есть драма поэтическая. Рано или поздно публике надоест лишенный поэзии театр.
Перед смертью Хакс прислал мне собрание своих сочинений. Пусть оно неполное, всего 15 томов. Но оно существует. И когда наши потомки будут погибать от духовной жажды, они смогут утолить ее из этого чистейшего источника. Нет, я не оговорилась. Источник действительно чистейший. И не толкуйте мне, что Хакс марксист, сталинист, утопист, скандалист, враг немецкого народа и вообще заблуждался. У каждого классика были свои политические пристрастия. Это теперь, глядя на классику с высоты нашего иллюзорного исторического опыта, мы ясно видим ее политические заблуждения. Впрочем, как и политические заблуждения народа. Моисей приносит народу продиктованное Господом слово, а народ предпочитает плясать вокруг золотого тельца. Кто из них заблуждался? Эзоп учил греков мудрости, а греки казнили его, сбросив со скалы в море. Кто из них прав? Шекспир создает гениальную драматургию, а Кромвель запрещает театр как таковой. Кого из них почитает человечество? Вольтер пытается просветить монархов, а они охотятся на него, как на опасного зверя, и ему приходится бежать от Фридриха и бежать от Людовика. Кто из них более умен? Итальянцы преследуют Данте. Испанцы сажают в тюрьму Сервантеса. Русские срывают крест с могилы Пушкина, предают гражданской казни Достоевского и предают анафеме Толстого, расстреливают Гумилева и губят в тюрьме Мандельштама, доводят до самоубийства Цветаеву, Маяковского и Есенина, оскорбляют Ахматову и Бродского. Немцы сердятся на Гёте за его симпатии к Наполеону, сжигают книги Гейне, вынуждают эмигрировать Брехта и еще очень и очень многих. И бойкотируют Хакса. Вся история мировой литературы – это история конфликта поэта и его отечества. Либо в лице монарха. Либо в лице народа. Величайшего поэта нашей цивилизации царь приказал зарезать в колыбели, а народ постановил распять.
Петер Хакс чуть было не стал исключением из правила. На его долю досталось почти столько же славы и успеха, сколько таланта. Он даже в какой-то момент ощутил себя счастливым баловнем судьбы. Но разве хоть один гений (включая Гёте!) может закончить свои дни в согласии с миром? И трагическое разочарование поэта в своих соотечественниках – не исключение, а правило, лишнее доказательство его гениальности.
А что соотечественники? Сначала рукоплещут, потом безмолвствуют, подом подозрительно косятся, потом отворачиваются, предают своего гения остракизму или бойкоту, потом хоронят, возлагают на могилу цветы. Иногда народ воздвигает поэту памятник, иногда выбрасывает его гроб из пантеона, а потом возвращает в пантеон. А слово поэта продолжает жить и излучать истину.
Но почему это так, в чем сила поэзии. и сохранит ли поэтическое слово свою энергию? Оно переживало времена войн и всеобщего одичания. Переживет ли оно эпоху великого словоблудия, разноголосицу интернета? Не умолкнет ли навсегда под тяжестью мимолетной картинки? Не заглушат ли его вопли футбольных и религиозных фанатов, визг мобильников, гул самолетов и сверхзвуковых ракет, бормотание экстрасенсов, скандальный шум шоу-бизнеса, шорох автомобильных шин и денежных купюр? Надежда, как известно, умирает последней. И каждый народ черпает ее лишь в одном источнике – своем языке.
Есть язык, значит, есть народ. Пушкин ставит уверенный знак равенства между этими понятиями. «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, и назовет меня всяк сущий в ней язык. И гордый внук славян, и фин, и ныне дикой тунгус, и внук степей калмык…», -- писал Пушкин, который в данном случае всего лишь перелагал Горация. Церковно-славянские архаизмы его «Памятника» оказались идеальным инструментом для перевода с классической латыни. Но Пушкин был не только русским Горацием и Катуллом. Он был русским Вольтером и Мериме, русским Вальтером Скоттом, русским Шекспиром и Гёте. Он был вовсе не создателем русского языка. Он был самым совершенным его творением. А Хакс стал немецким Горацием и Катуллом, немецким Вольтером, немецким Шекспиром и Мольером, и Пушкиным. История немецкой драматургии небогата комедиями. Она не дала комедиографа, равного по мощи Аристофану, Плавту, Мольеру, Шоу или Островскому. Теперь у нее есть Хакс. Немецкий язык породил Хакса и продиктовал ему каждую строчку. Немецкий язык подсказывал рифмы, навязывал стихотворные размеры, диктовал аллитерации, дарил метафоры. Великой заслугой Хакса было безупречное исполнение роли носителя и хранителя классической версии немецкого языка в ХХ веке. Ведь, кроме немецкого, в Европе уже не осталось ни одного языка, который имеет столь стройные, логичные, симметричные глагольные парадигмы, столь изощренный синтаксис, столь широкий выбор модальных элементов и такое богатство ритмических ухищрений. А ведь именно в музыкальности глагольных парадигм и высоком качестве модального (смазочного) материала таится источник немецкого стиха. Хакс мыслил и творил под мощнейшим излучением своего требовательного языка. Перед смертью он признавался, что устал от теснящихся в его сознании слов и образов, что он больше не в силах выносить эту нечеловеческую муку. Плоть старела и слабела, а мозг работал все более активно. Наверное, так происходит со всеми великими поэтами. Это противоречие их убивает. Король немецкого языка умер. Появится ли новый через сто лет?
*Выступление на вручении Специальнной премии Гёте-Института за выдающийся перевод современной немецкоязычной поэзии,
см.: Петер Хакс. Сто стихотворений. М.: Текст, 2020.