Комедии семидесятых-восьмидесятых годов
Мне нравились его комедии. Потому что я никогда не угадывала заранее, чем разрешиться сюжет. И каждый раз хохотала, добравшись до пуанты.
Над королевой Маргаритой, которая – единственная в мировой литературе – помирает ни с того, ни с сего, просто назло танцующим на балу людям. («Маргарита в Эксе)
Над богом Меркурием, терпящим позорное поражение в споре с нищим рабом-философом Созием («Амфитрион»)
Над архангелом Гавриилом, который недоволен тем, что планеты не кружатся, а яйцатся (eiern). («Адам и Ева»).
Над госпожой Штейн, которая смешно коверкает немецкий язык, когда не может сказать мучительную для нее правду. («Раговор в семействе Штейн об отсутствующем господине Гёте»)
Над Гёте, который ссорится со служанкой и подает на нее жалобу в полицию. («Музы !. Шарлотта Хойер»)
Над римским полководцем Галликаном, который тщетно пытается изнасиловать печку., принимая ее за святую Розвиту (. «Рози грезит»).
Над философом Сенекой, который перед смертью, лежа в ванне с перерезанными венами, требует у своего издателя выплаты гонорара. ( «Смерть Сенеки»).
Над святым Иосифом, который, в диалоге с римским чиновником, проводящим перепись населения, включает дурака, чтобы избежать уплаты налога. («Малыш Марии»)
В истории немецкой литературы не было комедиографа, равного по масштабу Аристофану, Мольеру, Гольдони, Островскому или Бернарду Шоу. И появился он в только во второй половине ХХ века. И звали его Петер Хакс. Так что, у меня не было сомнений в том, что я поступаю правильно, переводя его блистательные комедии. Хотя шансы напечатать эти переводы в то благословенное время оттепели и застоя были весьма невелики. Когда я прочла комедию «Амфитрион» (уже не брехтианскую, как «Колумб» и «Мельник из Сан-Суси», а написанную по правилам Аристотеля: пять актов, единство времени и места, белый стих) у меня в голове как бы вспыхнула рецензия: «Перевести это и умереть». Короче говоря, я влюбилась в драматургию Хакса. Навсегда.
Позже я переводила с немецкого разных драматургов: Бюхнера, Брентано, Хорвата, Фердинанда Брукнера, Мартина Вальзера, Дитера Форте, Фолькера Брауна, Штефана Шютца, Хайнера Мюллера, Фридриха Дюрренматта. Но только физический контакт с текстами Хакса давал мне ощущение прочности, разумности моего личного существования в этом безумном-безумном-безумном мире.
В те времена, когда висел железный занавес и лютовала цензура, к советскому читателю с Запада попадали только самые лучшие книги. Увы, когда сорвали занавес и подписали конвенцию об авторском праве, в незащищенное пространство России потекло рекой самое враждебное, самое дешевое, самые низкопробное чтиво. На мое счастье, еще работая в «Искусстве», я успела перевести роман Патрика Зюскинда «Парфюмер» и опубликовать в журнале «Иностранная литература». В перестройку права на роман выкупило петербургское издательство «Азбука», заплатило мне за него гонорар, а я на эту тысячу долларов напечатала в издательстве РГГУ томик Хакса тиражом 500 экземпляров в бумажном переплете. В него вошли «Амфитрион», «Прекрасная Елена», «Нума» и «Рози грезит». И студенты сразу его раскупили.
Купить права у Хакса я, конечно не могла, но он одобрил книжку и сказал, что не станет преследовать меня по суду за нарушение его авторских прав. Это меня весьма стимулировало, и пока я работала в РГГУ и уже выйдя на пенсию, я продолжала составлять, переводить и размещать сборники текстов Хакса в интернете. Спасибо перестройке и издательству «Азбука», оно платит роялти за «Парфюмера». Всего получилось 20 сборников. И еще один, двуязычный сборник «Петер Хакс. Сто стихотворений» вышел в издательстве «Текст» в 2020 году.
Почему я перевожу Хакса
Хакс был не только поэтом, но и филологом. Художником и ученым. Как и другие гении, с равно сильно развитыми обеими половинами мозга. Хакс обладал не только врожденным даром версификации, глубиной и парадоксальностью мышления. Он обладал безошибочным чувством родного языка. Недаром говорят, что филология -- царица наук. Филологом надо родиться. И Хакс родился филологом. Смысловой контакт с талантливым текстом, своим ли, иностранным ли, доставлял ему физическое наслаждение, и он был рад поделиться своим удовольствием с соотечественниками. Это примерно то же чувство, которое испытывает шеф-повар хорошего ресторана. Или реставратор старинной архитектуры или живописи. Хакс и осознавал себя таким реставратором, о чем однажды сам мне сказал. Его метод в чем-то близок методам современной реставрации архитектурных памятников: чтобы здание не разрушилось, чтобы стала видна красота замысла, реставраторы укрепляют фундамент и кладку новейшими материалами, но таким образом, чтобы извлеченный из забвения шедевр, во-первых, воссоздавал эстетику оригинала, а во-вторых, при внимательном рассмотрении, отличался от него.
Мне знакомо это чувство – радость контакта с совершенными текстами. Я нахожу их у Хакса и перевожу.
Что делать?
Мы не успели оглянуться (что значат какие-то 40 лет после чудовищной мировой войны?), как снова во всей планете заполыхали войны. Мы обнаружили, что наша страна воюет. Что кроме ядерного, копится химическое, биологическое, психотропное и прочее оружие, угрожающие существованию планеты и рода человеческого. Что встали проблемы климата, загрязнения суши, воды, воздуха и космоса. Что качество жизни, уровень мышления и нравственности стремительно падает. И нет ответа на старый вопрос: Что делать? Напрасно мы ищем ответа во все более хаотическом, нервном, турбулентном, наркотизированном и социально несправедливом настоящем. Порой нам кажется, что в датском королевстве прогнило все.
Темное прошлое
Мы, советские люди, привыкли думать, что впереди светлое будущее, а несчастные, отсталые предки безмолвствуют в могилах позади нас. Но с чего мы взяли, что предки – отсталые и остались далеко позади? Ведь они родились прежде нас, то есть они ушли далеко вперед, а мы бредем вслед за ними, по проложенной ими стезе. Из всех драматургов ХХ века это понимал один Хакс. Он умел ценить те совершенные инструменты познания мира (по его выражению, «щипцы»), которые предки, владевшие родной словесностью, оставили нам в наследство: метафору и жанр. Он знал, что ответы на вопросы момента можно найти только в опыте человечества, а опыт (не только отрицательный, но и положительный) – только в прошлом.
Романтизм и Просвещение в восприятии Хакса
В экзальтированном, эгоистичном, расхристанном искусстве романтизма Хакс видел отрицательный опыт. «Мир вверх дном», каким видел его, например, романтик Тик и многие-многие писатели после него, претил дисциплинированной натуре Хакса. Но в восьмидесятые годы культура Европы переживает период стремительной деградации. Ее величайшая вершина -- драматический театр становится игрищем, где актеры обнажаются, совокупляются, мастурбируют, прыгают, пляшут и поют, но разучились ценить слово и произносить его на сцене. Слово, тем более поэтическое слово, почти исчезает с подмостков. Театр застревает в дебрях постмодерна – прямого потомка романтизма. А Хакс полагал, что без поэзии нет истинного театра. «Любая классическая драма есть драма поэтическая», -- писал он.
Дисциплинированной натуре Хакса претил постмодерн и его политкорректность, отменявшая всякую мораль, стыд и совесть, пристойность, порядочность, гуманность, честность, любовь к ближнему и прочие заповеди. Хакс диагностировал политкорректность как разновидность фашизма, и наше время подтверждает его правоту.
Русский триптих Хакса
Хакс искал и находил положительный опыт в искусстве Просвещения. Переводить Хакса означало для меня – не только заглянуть в историю, в прошлое, но найти ответы на мучительные вопросы настоящего.
В девяностые годы он обратился к драме русского Просвещения и написал триптих на тему русской истории. Но я бы не рискнула назвать эти тексты обработками. Это что-то совсем другое. Для себя я определила их как эксперимент по реставрации замысла. Русские оригиналы восемнадцатого века были великолепны: написаны хорошим стихом, умело сконструированы, отвечали Аристотелевым требованиям трех единств и вкусам тогдашней публики. В свое время их ставили и запрещали, а они учили, воспитывали, просвещали - и были забыты русской сценой. Пока длилась советская власть, у них не было ни малейшего шанса воскреснуть из мертвых. Сейчас наш театр делает не слишком удачные попытки вернуться к Булгакову, Чехову, Островскому, Грибоедову, Пушкину. Ничего лучше у нас нет. Куда мы без них? Сколько бы ни пыжились философы и политики, национальную идею России сумели сформулировать только гении русской словесности. Русская национальная идея определяется емким словом: государственность. Сильное государство – это дельный министр, честный чиновник, законопослушный полицейский, лечащий врач, знающий учитель, неподкупный судья, здоровый солдат, умный генерал. Ну и конечно царь. Русские драматурги восемнадцатого века мечтали о просвещенном государе. Они-то знали, что хаотическая, неуправляемая Россия нужна тем, кто ее насилует и губит, а не тем, кто в ней живет и работает. Эту систему ценностей можно смело рекомендовать любому народу и государству. В том числе, немецкому, хотя она столь же прекрасна, сколь и недостижима. Казалось бы, как просто, а вот поди ж ты…
Пушкин и Хакс
Ответ на вопрос: «Что делать?» можно найти только в положительном опыте прошлого. Предки были раньше нас, мы идем за ними и должны быть благодарны им. Как говаривала одна моя знакомая дама- биолог: «Благодарность – свойство высокоорганизованной материи». Эта фраза дала мне ключ ко многому в человеческих отношениях. Я замечала, что люди неблагодарные, то есть принимающие все дары жизни и самое жизнь как должное, положенное, порой даже непрошеное, высокомерны, ревнивы, завистливы, капризны, эгоистичны, угрюмы, грубы, короче, депрессивны.
И наоборот, люди способные испытывать чувство благодарности, легче радуются, чаще смеются, не завидуют чужому богатству, успеху, благополучию. Для них находится собственное занятие, увлечение, привязанность, любовь, которой они признательны за самый факт существования.
Я думаю, что таким был Пушкин. И таким был Хакс. И они были теми поэтами, которые представляют высшее проявление исторического оптимизма в национальной культуре. Во второй половины двадцатого века Хакс был, пожалуй, самым остроумным, праздничным, веселым и счастливым драматургом в мире.
Туннель
После Брехта рядом с Хаксом, в ряд немецкоязычных классиков-драматургов, с моей точки зрения, можно поставить разве только Фридриха Дюрренматта, очень талантливого, но безысходно мрачного. Как раз у Дюрренмата в одном из рассказов я встретила метафору нашего турбулентного времени. В том рассказе некий пассажир едет в поезде из пункта А в пункт Б, но оказывается в туннеле, из которого так и не выезжает. Через некоторое время он с трудом осознает, что туннель ведет не к свету, а вниз, в бесконечность черной пропасти. Из этого туннеля не открывается никакого вида, никакой перспективы, ни малейшего проблеска света. Я думаю, это мрачная метафора постмодерна и политкорректности. Если ты исповедуешь политкорректность, то бишь безответственность, безграничную свободу вплоть до перемены пола детьми, педофилии, зоофилии и принудительной эвтаназии – это и есть черная бездонная пропасть.
Так что, мыслящий тростник, человек, хомо сапиенс, если хочешь выжить, отмени метафору туннеля, ведущего в черную пропасть. Не верь ей. Есть другие метафоры в древних религиях и верованиях. Вернись к ним, или найди такую метафору, которая отодвинет тебя от черной пропасти, защитит тебя от жестокой реальности, окрылит тебя, откроет перспективу
*Из выступления на конференции Хаксианского общества в Берлине (ноябрь 2023).
Тема конференции: Перспективы движения в туннеле („Die Aussichten im Tunnel“).
Эпиграф: скупые будущего семена / Из почвы вверх вытягивать щипцами.